Старики, случается, неуправляемы - отбоялись всеми страхами, ощутили леденящее дуновение небытия, и сам черт им не брат. Молодость всегда склонна к соглашательству - только для вида ерепенится, а погладь да приласкай и твоя, с потрохами. Старики - хуже. Наевшиеся обмана за всю жизнь досыта не поддаются. Холера их дери! Дурасников не тужил особенно, знал, что нет силы его сковырнуть, если верха не пожелают, а верха зампред промасливал тщательно, с младых ногтей поднаторев в умении стлаться. В мире, где всего недоставало, и большая часть вожделенных вещей и предметов отсутствовала по причинам всемирно историческим, нужные люди всегда и всем пригождались.

Дурасников глянул на календарь, припомнил, что директор "двадцатки" так и не пришел, хотя обещал вывалить все свои беды Дурасникову, а также обговорить прикрытие. Пачкун - директор продмага (бывшего гастронома) принадлежал к ассам торговли. При слове "вор" свекольно рдел, и глаза его полыхали негодованием. Дурасников перетащил Пачкуна из другого района, где непростые обстоятельства жизни в доставательном царстве намекнули Дурасникову, что Пачкун - кадр надежный, хотя излишне липкий и не уразумевший, что узы вроде тех, что связывали Дурасникова и Пачкуна надо маскировать, а никак ими не похваляться.

Ратиновое пальто скакануло на широкие плечи, упаковало Дурасникова, шарф обмотал толстую шею, распирающую залохматившийся ворот рубахи - пусть зрят, и у зампреда трудности с бюджетом - Дурасников, кивая техработникам, поплыл по широкой лестнице особняка - бывшей собственности утонувшего в безвестности богатея и вышел к черной машине - берложной лежке шофера Коли Шоколадова.

Шоколадов разместил на руле книгу и лениво скользил по сто пятьдесят второй странице уже третий час, читал Шоколадов эту книгу не первый год, забавная штука вина - Коля наказал себе непременно добить чтиво к ближайшему красному дню календаря. Дурасников значительно уселся на мягкое сидение и демократически, то есть по-отцовски, зыркнул на Шоколадова.